Па-де-де

[<назад] [оглавление] [дальше>]

Часть 2 «Адажио»

Глава 3 «Белый»

С утра в Городе пошел снег — вязкий словно манная каша — он с сонным шорохом слой за слоем скрывал асфальт, крыши, киоски от любопытных взглядов. Город скрывал свою внутреннюю жизнь — ему зачем-то понадобилось одиночество, странное одиночество у всех на виду… Прохожие, пряча носы в воротники и пушистые шарфы быстро-быстро, слегка пригнувшись и не глядя по сторонам, спешили туда, где, как они считали, у них были какие-то гипотетические «дела»…

Я смотрел на все это с высоты третьего этажа, где располагался ресторан. Что-то смешное, абсурдно смешное было в тех людях что сновали внизу. Я чувствовал себя абсолютной пустотой, вакуумом, ничем — они ведь и не подозревают о том, что на них кто-то настолько внимательно смотрит. Да и скажи им «Эй, вон там на тебя очень внимательно смотрят» — они ведь только пожмут плечами, им это неинтересно — они привыкли понимать слова, а не взгляды.

***

В пепельнице дымится недокуренная сигарета над чашкой кофе поднимается нежно-шоколадного цвета дымок, прямо в центре стола — невскрытый пакет. Странно — цвет у него прямо как у какой-нибудь посылки… вот только в посылке чужая жизнь… Странное отупение — я собираюсь убить человека, а в голове только идиотические ассоциации и ничего осмысленного…

Тусклая лампа непонятно зачем подвешена над столом — сейчас светло и без нее, а вечером все равно толку не будет, да и какого-то уюта она не создает — только ощущение гадливости. В отупевших от бессонной ночи мозгах только смутные образы, никаких четких логических цепочек уже нет… Да и вообще — непонятно что эти цепочки должны связывать…

За окном бело — бело настолько, что свет многократно усилившись, отразившись в кристалликах воды ослепляет. Я медленно протягиваю руку к запечатанному пакету — тот неприятно шероховатый на ощупь. Верхний краешек отрывается с легкостью, будто и не был никогда частью этого пакета, а все время был лишь инородной частицей…

***

Довольно интересным человеком оказался этот тип — из той редкой породы людей, которые карьеру не делают, никого не подсиживают, не наушничают и прочими мелкими гадостями не занимаются, да только и ничего особенного он за всю жизнь ни разу не сделал — не был он ни гениальным ученым, ни просто хоть сколько-нибудь талантливым биологом. Всю свою жизнь работал в том же институте, который окончил — наконец к сорока годам защитил докторскую степень (да и то в основном за счет того, что ему посчастливилось оказаться в команде исследователей некоего Деплешена) и получил в свое распоряжение кафедру исследования генетических отклонений, которую и занимал уже два года.

Семьи у него не было, детей тоже, да и вообще не похоже было, чтобы он хоть когда-нибудь задумывался об этом — он действительно был из той редкой и бессмысленной породы людей, которые не совершают великих открытий, не создают гениальных произведений искусства, не зовут народ собой на баррикады, и при всем при этом сохраняют возможность честно трудиться, не завязая в топком желе внутренних отношений какой-либо группы людей…

***

Что и говорить, мужик был крайне симпатичный, хотя бы тем что, пожалуй, для такого молчаливого и незаметного подвига нужно гораздо больше сил, гораздо больше мужества, чем даже для для того, чтобы быть гением… Наконец я выпил остатки кофе и открыл последнюю страницу. На ней содержались выкладки о том, какой у него распорядок дня, куда он обычно направляется пообедать, по какому маршруту добирается к институту. Было немного противно — в конце-концов уж подобные вещи привычнее считать личным делом каждого…

Наконец я бросил взгляд на последнюю строчку — на ней четкими черными буквами значилось: Брайан Уайт. Внутри все мгновенно покрылось толстой коркой инея. Я уже с некоторым напряжением взглянул на строчку «родственники», да… Так и есть: Мэг Уайт, Джек Уайт…

«Забавная семейка,» — пробормотал я, закуривая новую сигарету.

[<назад] [оглавление] [дальше>]