7

[оглавление]

Глава 1 «Атерома. Операция. Темнота»

C утра просыпаешься легко, как будто не было никакого сна, не снилось все это, такое зыбкое и длительное.
Проснуться легко — это уже хорошо. Пронуться так, чтобы хотелось сразу же заснуть еще раз. Чтобы день уже не начинался сразу же с бесконечной усталости. Утро — простая цепочка действий: встать, ванная, кухня, включить кофеварку, вернуться в комнату, взять сигареты, снова на кухню, налить кружку кофе, выйти из квартиры на лестничную клетку, сесть, открыть книгу, глоток кофе, сигарета, щелчок зажигалки, первая затяжка. Развозит моментально, будто неожиданно вымыло весь кальций из костей. На стены коридора выливают воду и они становятся акварельными.
— Привет. — улыбается Чеширский Кот. — Помнишь сон?
— Конечно.

***

Мы сидим на кухне и, кажется, я варю кофе. Кажется, потому что делаю это в заварочном чайнике, который стоит на газовой плите. Мы то ли говорим, то ли нет. Если и говорим, то я вообще ничего не запоминаю. Очень тихо и как-то плавно, как будто на старом японском двухкассетнике из начала 90-х, играет что-то очень хорошее.
По улице, прямо под окном, проходит группа Хоронько-оркестр. Играют на ходу, и я почему-то решаю, что вот прямо сейчас можно с ними так же отправиться бродить. Выбегаю на улицу, прямо за дверью подъезда — футбольное поле. Но вдруг почему-то как-то со всей этой толпой мы идем назад. И по дороге вдруг говорю: «Да мы же прямо сейчас вас слушали!»
— Да ну?
— Ага.
— Ну давай, ставь.
Вбегаю в комнату, включаю кнопкой какой-то непонятной музыку, и играет вдруг Billy’s Band. Очень резко становится так стыдно, будто я в один момент оказался сразу в двух неловких ситуациях.
И тут же сразу все располагаются спать в удлиннившемся коридоре, из стен которого выросли ниши купе.
И мне становится как-то нехорошо. Я понимаю, что сейчас, прямо вот сейчас, придет Хозяйка. Надо торопиться! Квартира, кажется, начинает уменьшатся в размерах.
Я начинаю бегать по коридору, хватать всех за ноги. Хозяйка идет! Слишком медленно все встают. Наконец всех расталкиваю.
А потом я уже как-то стою на улице и вижу, что внутри дьявол уговаривает тебя поджечь дом. И ты поджигаешь стропила прямо над головой от салфетки, намоченной бензином. Тут делать больше нечего и отправляюсь на шоссе, которое проходит прямо под перекрестьями монорельсовых полотен, по которым уже никогда не пойдут поезда. На шоссе нет машин — только толпы уродов с напряженными мышщами лица, которые неподвижно стоят на месте. И я начинаю ходить среди них и кричать: «Дьявол! Дьявол!» Кажется это продалжается минуту или две, я усиленно тру глаза потому что ничего не вижу. Наконец показывается дьявол, я пытаюсь его убедить, чтобы он отговорил тебя, потому что знаю, что ты только смеешься надо мной и что тебе все равно, что в конце концов, я не смогу тебя убедить. Но он тоже только смеется надо мной.
Тогда я отправляюсь по правую сторону монорельсов. Я должен связаться с кем-то кто умнее меня.
Здесь действует только один способ коммуникации: я начинаю подбрасывать в воздух гигантскую снежинку на цепочке, сделанную как витраж. Оправа у нее из серебристого яркого метала, а пять внутренних… лепестков… пусть будет лепестков разноцветные. Снежинка взлетает высоко и тут же связывает меня с Тем Кто Умнее. И он объясняет мне, как все просто.
И он мне рассказывает, что надо делать. Делать все надо было не так. И я перелетаю в музыкальный магазин. Да. Саундтрек к несуществующему фильму — именно то, что нужно сейчас. Я возвращаюсь назад в квартиру.
Ставлю пластинку и все слоями ссыпается на пол, вокруг кружатся какие-то чайники. Все мутнеет.
Ты соглашаешься со мной, но уже поздно. Поздно что-то спасать. Надо найти дьявола что-то исправить может только он.
Я снова выхожу на то шоссе, под монорельсовыми полотнами. Я снова кричу: «Дьявол, дьявол!»
Я нахожу его.
Он стоит в какой-то коробке. Молча. Коробка повернута вертикально и выглядит как большая упаковка от обуви мутно-коричневого цвета. Безо всяких рисунков.
Я трясу дьявола за грудки и у него отваливается голова. Я понимаю, что меня обманули.
Может быть не поздно что-то исправить?
Я переношусь обратно в музыкальный. Надо найти правильный проигрывать для пластинки.
Вот. Этот усилитель ничего.
Но у меня нет денег. Фатально нет денег.
Все быстрее и быстрее.
Я как-то думаю, что надо договориться с продавцом и тем временем выбираю колонки, а квартира уже полыхает.
Быстрее.
Надо что-то придумать…
Просыпаюсь.

***

В пепельнице на дне чуть-чуть воды, от этого она каждый раз приятно шипит, когда в нее падает пепел. Сигарета, как всегда, кончается раньше, чем кофе, который медленно остывает. Два больших глотка, все, подъем. Ключи-кошелек-телефон. Лифт — всегда некоторое пограничное пространство между двумя мирами: закутком безвременного забытья квартиры и уличной полуусталостью. В этот раз солнце. Лето случилось, как и 55 дней подряд случалось до этого.
За час добирась до «Спортивной». На выходе из круглой станции метро начинаются какие-то совсем маленькие улочки-переулки. Стены — заборы красного кирпичного цвета, пятиэтажные дома с наросшими древесными грибами незастекленных балконов, заполненных расплывшимся хламом.
Всего метров 30. Вот она. Больница № 61. Достаю телефон, звоню.
— Алло?
— Да.
— Я уже внизу.
— Хорошо, сейчас спущусь.
Сразу дежа вю. Как это было неделю назад?

***

— Алло?
— Да.
— Я подъехал уже.
— Сейчас спущусь.
Маленький закуточек за двумя дверьми. Банкетки вдоль двух стен. Жесткие сиденья обтянутые каким-то дерматином, слева магазинчик. На стене противоположной от входа длиннющие перечни того, что можно класть в «передачи». Яйца диетические — 3 шт., варенье — 1 банка…
Справа — гардероб и придвинутая к стене будка-трибуна охраны. Двери, исполинские, широкие створки. Сдаю куртку в гардероб, беру синие целлофановые пакетики — бахилы. Надеваю поверх ботинок. Выходит Света. Что-то охраннику говорит, вроде: «Мальчик со мной пройдет».
Странно. Эта двустворчатая дверь вроде как официальный, нормальный вход в больницу, а зайдя в них ощущаешь себя так, будто прокрался с какого-то черного, служебного входа.
Высокие потолки, полутьма тусклых электролампочек, странное нагромождение стен, лестница, уходящая вверх. Поднимаемся на этаж. Кажется, что перешел из одного здания в другое. Узкие коридоры и множество дверей с обеих сторон, отличающихся лишь номерами на табличках.
Бессвязный диалог. Входим в какую-то из процедурных. Знакомый врач светы. Снимаю свитер, футбоку. Ложусь. Мне сосредоточенно щупают эту опухоль на спине.
— Ну я не знаю, что это такое, ну да, наверное, атерома. Нет, не думаю… Да ничего страшного. А тебе мешает? А зачем тогда решил удалять? Да? Ага. Ну нет, я не думаю. Не знаю. Ну да, атерома скорее всего. До-свидания.
Одеваюсь. Назад тем же коридором. Приезжай натощак. Через неделю. Да. Позвони только.
На яркий солнечный свет выходишь словно после долгой болезни.

***

Узенький коридорчик, никаких посетителей — еще рано. Присаживаюсь, надеваю поверх ботинок ярко-голубые бахилы.
Выходит.
— Мальчик со мной пройдет. — это охраннику.
За дверьми оказываешься словно в пустом заброшенном здании. Полутьма, гул множества тусклых электрических лампочек, которые вот-вот перегорят.
— Нет, представляешь, именно сегодня комиссия какая-то. Ну, думаю, ничего.
Заходим в какую-то комнату. Раздеваюсь. На меня надевают белый халат с завязками на спине, велик размера на 4 минимум. Бахилы. Другие — тоже белые, матерчатые. Тоже велики — такое ощущение, что вот-вот свалятся. Идем снова по лестницам. Молчание. В этот раз настороженное, словно при первом знакомстве. После двух пролетов дверь выхода с лестницы оказывается заперта с той стороны. Света озадаченно дергает пару раз ручку, и тут же откуда-то появляется мужчина, тоже врач, судя по халату, и приложив палец к губам отпирает дверь.
— Осторожно. Говорят, уже по палатам ходят.
Снова коридоры. Вдруг меня запихивают в какой-то неожиданный, показавшийся справа, проем. Закуток буквой Г, пара дверей. Сосредоточенное сопение, тяжелые шаги мимо по коридору. Жду Свету. Выходим, идем дальше. Оглядываюсь назад — мелькают какие-то силуэты, словно бы в противогазах, скрывающиеся за очередным поворотом.
Теперь операционная.
Та же врач, что осматривала меня. Огромная комната, облицованная белым кафелем. Раскоряка-кушетка в центре — помесь стоматологического кресла с декорацией к фантастическому фильму.
Щека неудобно прижимается к клеенчатой поверхности. Слева торчит какая-то трубка, пошевелиться невозможно, хотя и лежу не очень удобно, слишком уж мало места. Справа при малейшем движении что-то бьет током. Чувствую, как медленно начинают затекать ноги и почему-то правая рука.
Вкалывают новокаин.
Хорошо, можно расслабиться.
Жду, как у стоматолога полчаса пустоты.
Но резать начинают сразу, без всякого предупреждения. Нервы словно бы уползли вглубь, так что я ощущаю только легкие прикосновения. Звуки — словно разрезают замерзший брезент, хотя первая мысль, что приходит в голову — «мороженое мясо».
— Нормально все?
— Да, да…
Как-то меня расспрашивает, делает вид, что ей все интересно, но отмечаю про себя, что это все, чтобы я не волновался. Глупо. Режут долго. Успевает затечь все так, что жжет в суставах.
Теперь все. Отодвигают сверху лампу. Я приподнимаюсь. Лежу в луже крови. Вытирают. Зашили уже.
Вот что-то вырезанное положили в маленький пакетик и запечатали — на гистограмму.
Все, надеваю тот же халат.
— Так, как себя чувствуешь? Голова не кружится?
— Да нет…
— Ладно, тогда я тебя сейчас в сестринскую отведу, посидишь там полчасика, посмотрим, если плохо не станет — поедешь.
В коридоре будто бы стало темнее. Напряжение что ли упало? Останавливаюсь у выхода на лестницу, где-то на том конце идет большая группа людей, судя по звуку шагов.
— Пошли быстрее. — дергает меня за рукав.
Так никого и не увидел, опускаемся. Я остаюсь в сестринской.
— Вот чайник, чашку можешь мою взять… Торт вот есть…
Первым делом переодеваюсь. Включаю чайник. Чая здесь нет — только растворимый кофе. Растворимый кофе можно пить только одним способом, суть которого заключается в двух словах: «побольше сахара». Так можно убедить себя, что пьешь просто жутко полезный напиток для мозга, состоящий почти из одной глюкозы.
Торт абстрактно-кремовый, жирный и крошащийся. Такое ощущение, что я должен все это съесть только чтобы чем-то заняться, убить время. Почему я оставил рюкзак с книгой в гардеробе?
Ладно. Валяющий на подоконнике журнал — печатный набор нелепиц.
Чувствуешь себя неловко, ожидая, что вот-вот кто-то войдет. Придется объяснять: «Я от Светы…»
Скучно. Журнал кончается минут через 8. Крошки от торта рассыпаны равномерным слоем по картонной коробке. Наконец возвращается Света:
— Ну как себя чувствуешь?
— Да нормально…
— Голова не кружится, не болит?
— Нет.
— Ну ладно, помнишь как вниз спускаться? А то мне сейчас снова идти надо.
— Ладно.
Через 5 минут выхожу на яркий солнечный свет и щурюсь. Дохожу до метро, спускаюсь, сажусь в вагон. И вот тут начинает наконец отпускать наркоз. Тупая, скулящая боль. Стараюсь не прислоняться спиной к сиденью. Такое ощущение, что тело резко начало чувствовать отсутствующую, вырезанную часть.
Первые три остановки стараюсь терпеть боль, но текст книги плывет перед глазами, и когда я понимаю, что в десятый раз читаю одну и ту же строчку, закрываю глаза и прислоняюсь головой к поручню.
«Осторожно, двери закрываются…»
«Станция Фрунзенская… Осторожно, двери закрываются…»
«Осторожно, двери закрываются…»
«Осторожно, двери закрываются…»

***

Отключился, кажется. Темнота. Не кромешная, сверху так тускло светят лампочки, что видно только их — ничего не освещают. Встаю. Спина еще болит, но уже значительно меньше.
Передвигаешься в темноте, вытянув вперед руки ощупывая что-то перед собой. Так, кажется выход из вагона. Открыто. Выхожу. Платформа? Почему так темно? Сквозняк, кажется, оттуда? Медленно иду в выбранном направлении. Иду. Судя по ощущениям, платформа давно уже должна была кончиться. Делаю еще пару шагов…

[оглавление]